Тапочек Надежды
Юрий Юрьевич преподавал рисунок и живопись в детской школе искусств. Родители привели нас горстью, рассадили за парты. Мы рисовали облака и небо. Рисовали наоборот — синие облака и белое небо, для детской руки невозможен реализм, проще схватить примерное цветовое соответствие. Где-то через год всех перевели в отдельное здание дома культуры в соседнем поселке. Этот временной промежуток у меня смазывается.
ЮЮ устраивал беседы перед началом занятий, давал задания для размышления. «Сохранится ли баланс и устойчивая композиция в картинке, если ее отзеркалить? Поставьте картинку к зеркалу, смотрите, что происходит», — говорил он. Все бы ничего, но этот вопрос снес мне башню, я его обдумываю до сих пор.
Иногда он устраивал прогулку по двору и мы учились видеть проблески изумрудки или ультрамарина в кирпичной стене или представляли как можно вплести красные, фиолетовые в листву деревьев. Это была не колористика и не живописная теория, скорее подробное всматривание в окружающий мир, точная фокусировка на ходу, пока шли до остановки автобуса. Одна из привычек. Надо сказать, ходил Юрий Юрьевич быстро.
В художке я впервые увидела литровые банки белил. Охра и белила заканчивались быстрее всего. Занятия длились около трех часов с переменкой, чтобы отдохнуть и перекусить. Мы играли. Я не буду подробно описывать случай, когда одна из нас застряла в шкафу под умывальником, а перемена закончилась, пришлось вытягивать как репку.
Ближе к лету темнело поздно. Мы выбегали на улицу, забыв про куртки. Родители, встречавшие после занятий, и растерянный ЮЮ обнаружили нас на плотине под мостом. Мы ловили мальков тапками, сменкой Нади. Шум воды мешал услышать, что кричали взрослые сверху.
ЮЮ показывал техничную акварель. Ловко обыкновенной белкой, какая была под рукой. Без вот этих всех дорогущих французских креплений, без техник по мокрому, без нормальной акварельной бумаги, без какого-то специального освещения он выводил изящный ствол дерева, заливая листвой. Это мне казалось фокусом, который я смогла повторить без страховки только лет в сорок. Я же видела, что так возможно.
На занятия кто-то принес серию карандашной графики с напряженным контрастом, лихой пляшущей штриховкой. Оконная рама, ворон, какой-то бытовой натюрморт — совершенно свободная рука художника. Не размазанный тон, не градиенты, на занятиях это тоже обсуждали.
Штриховка простым карандашом, но не академическая по форме, а в разные стороны, управляемая стихийная линия. Так же можно назвать? Я видела, она существовала. Сильный бесшабашный нажим карандаша, пляшущее движение не от ладони, не от локтя, а от плеча. Если брать формат больше, то необходимо задействовать все тело, чтобы устоять.
За год до окончания художки я решила закончить с рисованием раз и навсегда.
Отрезало.
С Юрием Юрьевичем мы так и не увиделись, но во втором универе стоя перед мольбертом я поняла, что, оказывается, все помню, только названия красок никак не выучу.
Как же дорог теперь обычный комментарий под постом: «Вика, ЮЮ смотрел твои работы, просил передать, молодец, копаешь глубоко, но есть за что поругать».
Сегодня была радоница.